Максим Суханов

актёрский портрет

от Маргариты Ребецкой

Имя Максима Суханова, безусловно, неотделимо от имени Владимира Мирзоева. Вместе актер и режиссер попытались найти долю театральности и реальности, позволившую удовлетворить их эстетическим запросам. Все созданные совместным усилием спектакли пытаются раскрыть творческое дарование актера во всех подвластных ему ипостасях. Театр Мирзоева с его увлечением эзотерическими символами, ассоциативными загадками и магическими знаками не оставляет безучастным и характер игры артиста, придавая ему оттенок немалой таинственности: порою Суханова начинаешь воспринимать как новый прекрасный иероглиф в этой цепи визуальных шарад. Чудесные по красоте и зрелищности спектакли Мирзоева с трудом представляются без их главного героя.

Максим Суханов - актер незаурядных образов. Его герои никогда не бывают реалистичны. В них всегда живет какая-то странная, непонятная, борющаяся сама с собой душа. Ярко выраженная индивидуальность позволяет уникальному актеру оставаться во всех ролях самим собой, но повторения, так же как и банальность, ему практически не свойственны. Его образы - это цепь перерождений одной бессмертной души, которая, кажется, никак не может найти успокоения. И каждый новый круговорот заставляет героев Суханова проживать жизнь удивительно неоднозначную. Кажется, что внутри каждого из персонажей существуют два чудесных существа, находящихся в непримиримой постоянной борьбе друг с другом.

Пожалуй, наиболее органичным плодом совместного творчества Суханова и Мирзоева стал спектакль «Сирано де Бержерак». В Сирано Максима Суханова мало того возвышенного благородства, которое излучает прекрасный ум и душа ростановского героя. Он - настоящий урод, немного страшноватый в своих порывах и припадках ужаса от собственного безобразия. Одновременно Сирано- Суханов насмехается над всем миром и над собой в первую очередь. С врагами он разбирается шутя, играет с ними, как ребенок в мячик. Суханов- Сирано постоянно выкидывает какие-то фокусы: то прячется ото всех, играя на пианино в уголке, то дерется с соперником шваброй, то дурачит графа, нарядившись в безумный костюм инопланетянина. Инфантильность становится ключевой чертой сухановского Сирано. Он очень искренен, наивен, и, несмотря ни на что, чист. Его душа слагает стихи и играет на пианино. Сирано-Суханов смешон в своих гигантских несуразных платьях и шляпах. Его жизнь - это забавы, которые поэт сам для себя избирает. Но в присутствии своей любви он начинает трепетать. Осознавая собственное уродство, Сирано не смеет надеяться на взаимность. С каким ужасом он произносит свой поэтический монолог, поднимаясь по стульям и искривляясь чуть ли не в судороге, говоря о собственном носе. Сирано-Суханов волнуется, стесняется, как мальчик, пребывает в экстазе от каждого прикосновения, от каждого ласкового слова его Роксаны. Понимая, что сердце любимой принадлежит не ему, его будто начинает мучить изнутри осознание собственного несовершенства. Помогая своему сопернику, он счастлив тем, что может хоть как-то быть причастным к любви, доступной этим красивым людям. При чтении писем его голос, надрывный и глубокий, но прекрасный, пронизывает тебя насквозь. Словно лунатик, он заворожен божественным светом красоты его луны - Роксаны. Трудно поверить, что в этом огромном богатырском теле может жить столь кристально чистая душа, готовая вот-вот сломаться от внезапного порыва ветра.

Актер Суханов обладает очень интересной и виртуозной внешней техникой. Он никогда не бывает статичным или однообразным. Его мимика, жесты, пластика всегда живы, и небанальны. Что говорить о его удивительном владении голосом, когда в одном монологе, расставляя те или иные акценты, он то повышает голос до раздражающего пищания, то понижает, заставляя мурашки бегать по телу от такого устрашающего хрипа. Порою доходит до предсказуемости сухановских приемов. Лиричные, поэтические монологи он читает средним, немного хриплым надрывным голосом, в котором слышна какая-то неотделимость от вселенной. Когда он хочет похулиганить и развлечь публику, Суханов прибегает к приему контрастов скрипучего высокого и горлового низкого. Такие эффекты не всегда радуют, так как используются актером зачастую больше для реакции зрителя, чем для передачи смысла или раскрытия характера героя.

Порою создается ощущение, что режиссер Мирзоев уж больно эксплуатирует своего любимого артиста. К примеру, в Амфитрионе роль Суханова только и состоит из пластических и звуковых приемов, что может оправдать лишь то, что здесь актер играет не человека, а Бога, и ничего человеческого он искать в нем не собирается. Он становится похож на монстра, перемещающегося на сломанных ногах и все время, как краб, перебирающего пальцами. Нормального голоса здесь вообще услышать невозможно. Да и в других ролях актер редко прибегает к бытовому тону разговора.

Суханов не может играть без маски. Иногда он слишком цепляется за внешнюю оболочку образа, поэтому, как только его лишают возможности спрятаться за искусственно созданной формой, он тут же становится фальшивым. Так, блестяще проводя последнюю сцену Сирано, где Суханов пытается успеть до смерти сказать всю правду Роксане, держась за длинную палку, чтобы не упасть, в финале, снимая с себя уродливый нос Сирано, он теряет всю свою обаятельную трагичность и становится обыденным и не слишком правдивым актером.

Удивительно, как, обладая не слишком прекрасной, не особо романтической и отнюдь не смазливой внешностью, актер заставляет сходить с ума по своим героям. Его неуклюжий застенчивый Сирано, побеждающий своих врагов, наверное, только благодаря собственным богатырским размерам ( ничего мужественного в этом придурковатом взбалмошном поэте не находишь), после всех своих безумных фокусов, глупой игры на пианино и странных шуток, говорит о любви с такой проникновенной безнадежностью и обреченностью в голосе, что вмиг забываешь, что выделывал этот чудак минуту назад. Его Дон Жуан не расчетливый Казанова, а человек, с детской непосредственностью восторгающийся красотой женской, и как голодный, жаждущий куска хлеба, он не может удержаться от обладания этой красотой. Его страстное сердце поет блюз, а черные очки прячут от неба этот грязный пылающий взгляд. «Не надо меня благодарить»,- яростным криком вырывается из его груди, и кажется, что он наполовину продал душу дьяволу, оттого его существо противится любому проявлению благодетели. На своем пути изнеможденный Дон Жуан-Суханов устает бороться с всесильным небом. Все время не покидает ощущение, что актер держит в себе то, что не хочет вылить наружу и лишь при исполнении новой блюзовой композиции, все его нутро кричит от накопившейся боли.

Художник Суханов пишет свои образы крупными мазками. Его искусство не знает полутонов. В исполнении ролей актеру мало знакомы теплые человеческие оттенки. Его герои кричат от переполняющих эмоций, да и они сами - люди немаленького масштаба. А впрочем, сам Суханов умеет возвышать свои роли до приличных высот, так что остаться незамеченными его ролям уж точно не грозит.

Как и Мирзоеву, Суханову не чужда мистика. Порою, входя в полутрансовое состояние, актер будто задыхается, будто какая-то неведомая болезнь владеет его сильным телом. Так в Дон Жуане при встречах с покинутыми жертвами герой теряет всю свою уверенность и силу. Брошенные женщины становятся для него ассоциацией с покинутой матерью, вечно читающей ему нравоучения, единственной женщиной, перед которой он был слаб. «Мама,»- повторяет апатичный Дон Жуан, бесконечно страдающий и несчастный оттого, что его терзают тени собственных греховных похождений. Местами из-за увлечения придуманными совместно с режиссером пластическими изысками, типа акробатических поддержок в Дон Жуане или этюдов со шваброй в Сирано, смысл того или иного монолога теряется в дебрях режиссерско - актерских находок. Красиво до безумия, эффектно до упоения, если просто смотреть и наслаждаться. Начинаешь задумываться и приходишь в тупик. Но чего стоит один страстный поцелуй Дон Жуана и Доньи Эльвиры, когда кровь на ее лице преступным отпечатком ложится на его губы... За необычайную красоту образов актеру Максиму Суханову можно простить многое.

© Маргарита Ребецкая

«  вверх  »